?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

 Это продолжение театральной истории, помещенной здесь vladibo666.livejournal.com/644716.html

Собственно говоря, это уже другая история.  Тоже занятная, тоже неплохая, но на мой вкус немного затянутая.  А посему, помещенная под кат.  Итак я вас предупредил, что много букафф.

Кто может знать, отчего случаются те или иные события. Где-то, что-то, абсолютно, как кажется, к тебе отношения не имеющее, произошло, и ты вдруг оказываешься втянутым в водоворот каких-то бессмысленных действий, вынужден что-то предпринимать, барахтаясь в этом мутном потоке, взбивать пену, сам того не желая. Отчего? Почему?

А не почему! Просто, извините за затёртую цитату, «Аннушка разлила масло». Ну, скажите, что может быть общего между мной, никому не известным портным, и внезапно возникшей дружбой Главного дирижера Метрополитен Оперы замечательного Джеймса Ливайна с руководителем Мариинского театра Валерием Гергиевым. Связь, конечно, есть – всё происходит в Метрополитен, но это классическое единство места и времени ничего не объясняет. Они где-то там, наверху, в высях почти что горных, а Портной, как ему и положено, сидит на своем портновском месте и шьет костюмы. Казалось бы, «что он Гекубе, что она ему?» Ан нет! Разболтанный трамвай событий, дребезжа стеклами, идет по соседней улице, и вот уже руководство Метрополитен, очарованное талантом и обаянием брутально-мужественного Валерия Абисаловича, а также ветром перемен, веющих над Россией, решило ставить оперу Сергея Прокофьева «Война и Мир».

Опять же – ну, решило и решило... Мне-то что? Наше дело порняжное – штаны шить, ваше – спектакли ставить. Поставили, между прочим, хорошо, но рассказывать об этом должны рецензенты, газетчики, театральные и музыкальные критики, а не портные из пошивочного цеха Метрополитен Оперы. И эти строки никогда бы не увидели свет, если бы этот дребезжащий трамвай не наехал на меня.

Здесь, чтобы читатель понял всё последующее, необходимо объяснить, каким шальным ветром, меня, режиссера, проработавшего более 25-ти лет в театре, в кино и на телевидении, выпускника одного из лучших театральных ВУЗов страны занесло в этот пошивочный цех.

Когда в 1985 году за клеветнические высказывания о советской власти меня с волчьим билетом выперли с Новосибирского телевидения и перекрыли все возможности дальнейшей работы по режиссерской профессии, я, чтобы как-то выжить, стал шить джинсы, платья, куртки, прочий «ширпотреб» и продавать его на вещевом рынке. Получалось видимо неплохо, потому что товар не залеживался, нехватки покупателей не было, а зарабатывать я стал в пять – десять – пятнадцать раз больше, чем зарабатывал, будучи режиссером высшей категории на телевидении. Поначалу было стыдно стоять среди спекулянтов и фарцовщиков на барахолке, тряся самопальными портками, мешали интеллигентские комплексы, – мол быть торгашом нехорошо. Но потом, наблюдая жизнь вокруг себя, я вдруг понял, что ничего зазорного в том, что я продаю изделия, созданные собственными руками, нет, и что это более безобидное и честное занятие, чем оболванивание широких народных масс телевизионной отравой.

Но для людей творческих, к коим я отношу себя, деньги все-таки – не самое главное. Что-то такое непонятное «кипит, свиристит и произрастает» в тебе, требуя выхода. И если не находит, последствия бывают непредсказуемые, вплоть до самых печальных. Примеров тому – тьма.

Но я выжил. Не вскрывал вен, не бросался под поезд, не пил, как это водится у людей творческих профессий, горькую. Такое нечеловеческое мужество так впечатлило моих бывших коллег по бывшей телевизионной профессии, что в перестроечные годы они сняли фильм, печальную документальную сагу о моей «трагической» судьбе. Назывался фильм «Портной», был представлен на Первом Международном фестивале неигрового кино в Ленинграде и получил несколько призов. Призы, конечно, никакого отношения ко мне не имели, но фильм был настолько убедителен, что я сам почти поверил в то, что я «портной». И когда сытый по горло волшебной страной, так ловко превращающей режиссеров в портных, я эмигрировал в США, то в службе, которая помогает иммигрантам устроиться на работу, я ничтоже сумняшеся, заявил, что работать собираюсь именно по этой профессии. Не объяснять же, в самом деле, что я режиссер, что меня уволили за то, что я что-то не так ляпнул, что-то не так сказал, не так подумал и бла-бла-бла... Не поймут, не поверят... Да и кому это здесь интересно. Америка смотрит вперед, а не назад.

Но так случилось, что именно в то время, когда сердобольные американцы подыскивали мне работу, фильм «Портной» показали по одному из национальных телевизионных каналов. Оказывается, он был куплен Америкой на том фестивале в Ленинграде. Что я – бывший режиссер я особо не распространялся, поэтому кураторы, занимающиеся моим трудоустройством, посмотрев фильм, были настолько потрясены невероятной скромностью клиента, что, не приходя в сознание, стали искать ему, (т.е. мне), работу в сфере искусства по прямой режиссерской специальности. К сожалению, все режиссерские места в Голливуде оказались заняты, остались только портновские в Метрополитен Опера, и клиенту было предложено поработать именно в этом качестве. Так я оказался в МЕТ.

Не могу сказать, что подобная смена профессии меня очень огорчила. Во-первых, я был к этому готов – понятно же, что иммигрантов с распростертыми объятиями не ждут нигде. Во-вторых, без хорошего знания живого английского языка в режиссуре делать нечего. Это я тоже прекрасно понимал. В-третьих, и это главное, я к тому времени уже очень сильно разочаровался в деятельности, которой занимался прежде. Более того, всё, связанное с лицедейством, стало вызывать у меня брезгливое отвращение. Что-то поскудное есть в этой борьбе неудовлетворенных амбиций, тщеславий и больных самолюбий, царящих в мире искусства. Про помойку, которая называется «масмедиа», думаю даже и объяснять ничего не надо. Просто включите телевизор.

Мои новые коллеги по швейной машинке и непосредственное руководство костюмерного цеха довольно быстро разобрались, что никакой я не портной. Это видно сразу, как только человек взял в руки ножницы. И хотя о своем позорном режиссерском прошлом я и тут предусмотрительно помалкивал, посматривали на меня с подозрением. Что-то нехорошее, социально-чуждое было в этом русском. Однако, работал я не хуже других, и меня до поры до времени не трогали.

В Америке есть такое понятие: «over qualification». То есть, слишком высокая квалификация для данной позиции. В переводе с английского бюрократического на человеческий русский это означает – «слишком умный». Быть слишком умным не рекомендуется – ни в России, ни в Америке, ни даже в каком-нибудь Мозамбике. Съедят. Причем не только в Мозамбике. Умников не любят нигде. Но, как говорится в известном анекдоте, «умище-то, умище не спрячешь.» Ум, он иголками торчит во все стороны, как у Страшилы из «Волшебника Изумрудного города». А начальники, особенно начальники непосредственные, народ недоверчивый. Слишком умный подчиненный – угроза авторитету. Ходит тут и как-то подозрительно улыбается. Мнение на лице. Неприятно... Поэтому супервайзер, поляк Николай, отпетая сволочь и антисемит, да и прочие труженики иглы и наперстка относились ко мне... как бы это лучше сказать, – с некоторой классовой настороженностью. Они-то все профессиональные портные, а этот... чёрте что: понятно, что ничего не умеет, но делает, в конце концов, всё нормально. Начальник же костюмерного цеха, в лице человека с замечательной для оперного театра именем и фамилией Ричард Вагнер (впрочем, можно сказать и Рихард – это, собственно, вопрос орфоэпии, пишется-то одинаково) особенного внимания на меня не обращал. Что меня вполне устраивало. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

Надо сказать, что этого Ричарда Вагнера в отличие от ТОГО (который Рихард) вообще очень мало занимали оперные дела. Целыми днями он сидел в своем кабинете и раскладывал пасьянс, который в просторечии называется «солитёр». В свободное от «солитёра» время он по компьютеру следил за делами на бирже, покупал-продавал какие-то акции и в цех наведывался не часто. Когда же за эту полезную деятельность его от работы освободили, положение мое несколько осложнилось. Его заместительница, бывшая актриса Лесли Вестон, назначенная вместо него начальником цеха, чувствуя родственную душу, относилась ко мне с симпатией и часто повторяла: «You waste your time here!» – мол, «ты зря теряешь здесь время». Ей однажды в руки попала книжка «Red Blues» известного американского издательства «Holmes&Mayer», в которой рассказывалось о 10-ти (естественно лучших), представителях русской эмиграции последней волны. В том числе и обо мне. Глупостей там было наворочено немеряно, но прочитав книжку, Лесли прониклась ко мне вполне объяснимым уважением, поскольку американцы, впрочем, не только они, любят знаменитостей. А я таковой в её глазах являлся – не про каждого же пишут книжки и снимают фильмы. Любуясь собственным демократизмом, она часто говорила: «You deserve better». Что в переводе означает: «Ты достоин большего». Такие утверждения приятно слышать, они повышают самооценку и способствуют пищеварению. С пищеварением у меня и так было всё в порядке, а объяснить, что этого «большего» я по горло нахлебался в родной сторонке, и что у меня от него изжога – не хватало английского. Да и вообще, добровольный отказ участвовать в этих крысиных бегах лежит почему-то вне сферы понимания большинства людей. Мерилом успеха в современном мире являются не пушкинские «покой и воля», а карьера, деньги и количество упоминаний в средствах массовой информации. Понять, что меня вполне устраивает мое положение, она была не в состоянии.

У американских начальников есть одно качество, коренным образом отличающее их от начальников российских – стремление использовать творческий потенциал сотрудника максимально. Лесли такой потенциал во мне ощущала, и ей очень хотелось меня облагодетельствовать. Однажды, она попыталась это сделать, назначив ответственным за изготовление костюмов к опере Вагнера (Рихарда) «Лоэнгрин». Однако, я довольно ловко увернулся, подставив эквадорца Освальдо, который, в отличие от меня, начальником стать о-о-очень хотел. Ну, и флаг в руки.

Но вернемся к «Войне и Миру». Понятно, что для воплощения такого монументального произведения на сцене нужны немалые средства. В спектакле занято большое количество людей и всю эту огромную массу народа надо одеть. А декорации! А оркестр! А гонорары дирижеру, постановщикам, певцам! Бешеные деньги для любого театра! Даже для такого, не привыкшего их считать, как Метрополитен Опера. Поэтому в руководстве возникла идея поставить оперу совместно с Мариинским театром. Дружба Ливайна и Гергиева цвела и колосилась, год наступал прокофьевский, а поскольку расходы на постановку делятся пропорционально, то и дешевле. Да и жест красивый в свете намечавшейся дружбы народов США и России. Валерий Абисалович Гергиев так прямо и сказал: «Для нас, – сказал он, – это дело чести! Это дело репутации Мариинского театра и моей личной". Так прямо без обиняков и заявил! Ну, а когда дело касается личной репутации Гергиева, то какие могут быть разговоры. Тем более, что проклятые пиндосы тогда еще не были причиной всех российских бед. То есть резоны для постановки были. А главное – деньги нашлись. Обладатель персонального кресла номер 101, расположенного прямо за спиной дирижёра в первом ряду партера Метрополитен Опера, страстный поклонник оперного искусства господин Альберто Вилар пообещал отстегнуть с барского плеча около 4-х миллионов долларов на постановку. Деньги немалые даже для Америки.

Решили так: постановка будет осуществлена в двух театрах. И в Метрополитен, и в Мариинском. Дирижер, режиссер-постановщик и исполнители главных ролей одни и те же. Состав, разумеется, звёздный: дирижер Гергиев, режиссер Михалков-Кончаловский, художник – Георгий Цыпин, князь Болконский – Дмитрий Хворостовский, Наташа Ростова – Анна Нетребко, Пьер Безухов – Гегам Григорян. В других ролях – Сэмюэл Реми, Василий Горелло, Виктория Ливенгуд, Елена Образцова, Владимир Огновенко и другие звезды помельче. Хоры, массовки, миманс, балет соответственно свой в каждом театре. Декорации тоже каждый изготавливает для себя – это понятно, сцены разные. А вот костюмы решили шить в России в мастерских Мариинского театра. Зарплаты портных Метрополитен и портных Мариинки несравнимы даже в десятом приближении, поэтому экономия на изготовлении костюмов обещала быть весьма существенной.

Сказано – сделано. Обмерили наших актеров и отправили все мерки в Петербург. Нас, портных Метрополитен, попросили не беспокоиться. Что ж, не беспокоиться, так не беспокоиться. У нас и без того забот хватает. Да и вообще, что нам, простым смертным, до ветров, которые веют на вершинах Олимпов и Парнасов. Небожители сами по себе – мы сами по себе.

До поры до времени эти ветры и веяли где-то там, далеко в вышине. Я приходил на работу, надевал наушники, слушал хорошие аудио-книжки, не особенно вникая в то, что происходит вокруг. Именно этим работа меня и устраивала. Как говорил герой Папанова в «Белорусском вокзале»: «Хорошо было в армии... Командуют налево – повернулся налево. Шагом арш – пошел. Куда, зачем – там знают. Идешь, главное, в ногу, а думаешь о своем...» Вот я и старался идти в ногу. Руки делали свою работу, а я думал о своем. О чем? Да обо всем! О жизни, об искусстве. О Фотографии... К тому времени я серьезно увлекся этим удивительным искусством, найдя в нем отдушину и спасение от рутинной швейной работы. Это ведь только со стороны кажется, что работа в Метрополитен сплошной праздник. На самом деле, это нудная рутинная работа. И шить штаны на Доминго или Паваротти ничуть не интереснее, чем на какого-нибудь бухгалтера из новосибирского ЖЭКа. А душа, как ни крути, требовала, говоря высоким штилем, «реализации творческого потенциала». Портновская работа в силу своей немногословности давала возможность спокойно размышлять о «высоком». Много ли вы можете назвать фотографов, да и вообще людей, которые 7-8 часов в день думают о «высоком»? Им думать некогда – надо бегать, суетиться, искать заказы, найдя, подстраиваться под требования и далеко не безупречный вкус заказчика... А «служенье муз», как в свое время справедливо заметил Александр Сергеевич, «суеты не терпит». Я не расставался с камерой ни днем, ни ночью, я был свободен, ни от кого не зависел, я не был связан никакими обязательствами, мог снимать что хочу, как хочу, и за свои раздумья ещё и получал довольно приличную зарплату. Это ли не счастье! К тому периоду, кстати, относятся мои лучшие портретные работы, а также бессмертный шедевр «Письма с того света» – книга, которую я тогда написал.

Но, как пел мой друг Марик Фрейдкин: «...Жизнь на то нам и дана, чтоб терпеть её подлянки...» Счастье длиться вечно не может. В один прекрасный день из «Петербурга с любовью» пришли пошитые в Мариинке костюмы. 300 ящиков!!! Повторяю – прописью: ТРИСТА!!! Почти 2000 костюмов, обуви и головных уборов!!! Это без учёта тех, которые ещё надо будет пошить на исполнителей основных ролей, коих по либретто, как уже было сказано, значилось более шестидесяти человек. Чтобы было понятно, объясняю – такое количество костюмов пошивочный цех Метрополитен Опера отшивает в среднем за четыре-пять сезонов. Как бы не больше.

Итак – 300 ящиков. Открыли. И вот тут-то Россия предстала перед ошеломленным взором американцев во всей своей первозданной распиздяйской красе. Возможно, кто-то из американцев и слышал что-то о Викторе Степановиче Черномырдине, как-никак бывший премьер-министр, но с высказываниями этого Великого человека явно знаком не был. Потому что это был как раз тот самый случай, когда «хотели, как лучше, а получилось, как всегда!» или «никогда такого не было, и вот опять!»

Дело в том, что когда в Метрополитен Опера шьется костюм, на него заводится специальное досье, книга, которая на американском театральном жаргоне называется «bible». То есть «библия». В этой «bible» собираются все сведения о костюме: эскизы, образцы тканей, выкраски, имена и размеры всех актеров, когда-либо исполнявших эту роль, фотографии каждой детали одежды, фотографии всего костюма в целом, фотографии актера в этом костюме и так далее, и так далее, и так далее. Здесь же объяснений на все 300 ящиков была пара жеваных листков, написанных от руки. На русском языке! На каждую деталь костюма в Метрополитен Опера пришивается специальная этикетка, «лейбл», на которой написано: название оперы, год постановки, какой акт, что за персонаж и имя исполнителя. Если исполнитель меняется, пришивается новая лейбла, а старая в обязательном порядке остается. В нашем же печальном случае, на внутренней стороне воротника мундира или там, сюртука, обслюнявленным химическим карандашом было коротко и ясно написано: «Иванов». Или, скажем, «Семенов-Задунайский». Кто этот Иванов, кто этот Задунайский – князь Болконский, Пьер Безухов, Долохов или Платон Каратаев – не понятно. То есть это МНЕ не понятно! Мне, изучавшему «Войну и Мир» еще в 9-м классе. А большинство американцев вообще слыхом не слыхивали, кто такие князь Болконский, Наташа Ростова, или там Анатоль Курагин, и что за заварушка была в Европе в 1812 году, потому как «Войну и Мир» у них в школах не проходят. Впрочем, большинство из них и своих-то классиков не шибко знают. На моем жизненном пути в Америке я встретил не более десятка американцев, знавших, кто такие Томас Вулф, Уильям Фолкнер, Уильям Сароян или Уолт Уитмен. Нет, что есть такой русский писатель Толстоевский они слыхали, но чтобы вот так, в деталях, в подробностях... Это вовсе не означает, что все американцы «тупые», как сладострастно утверждает сатирик Задорнов. Есть образованные, интеллигентные, вполне начитанные американцы. Только в пошивочном цеху Метрополитен работают почему-то не они. Другое дело, конечно, если вы зайдёте в российское швейное ПТУ и спросите: «Кто такая Анна Павловна Шерер?» Уверен, что вам тут же все наперебой кинутся объяснять...

Впрочем, я отвлёкся.

 

 


  Все не поместилось придется еще продолжить

Profile

AN
vladibo666
vladibo666

Latest Month

July 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow