February 23rd, 2017

AN

Обойдется ли?

 Последнее от Быкова.

Порой, когда лед оплывает под солнцем полудня
или вешний поток устремляется вдоль бордюрца,
меня накрывает простое, мирное, подлое,
очень русское, кстати, чувство — все обойдется.

Точнее, чувств этих два, и оба довольно русские.
Душа без них сиротлива, как лес без птиц.
Неясно, с чего я взял, что скоро все будет рушиться —
и с чего решил, что все должно обойтись.

Вероятно, российский декабрь в завьюженности, застуженности,
и солнце — оттиснутый на морозном стекле пятак —
наводят на мысль о некоторой заслуженности:
не может быть, чтобы все это просто так.

Но поскольку мы не Германия и не Сербия,
и поскольку важней огородство, чем благородство,
и поскольку, помимо правды, есть милосердие, —
возникает рабская мысль, что все обойдется.

И сидишь, бывало, в какой-то плюшечной, рюмочной,
и течет по окнам такая прелесть, такая слизь,
и такой аморфный вокруг пейзаж, такой межеумочный,
что не может не обойтись. Должно обойтись.

Это чувство стыдней рукоблудия, слаще морфия,
и поскольку пойти до конца мы себе мешали,
потому что мы сущность бесформенная, аморфная, —
может статься, опять остановимся в полушаге.

Облака ползут на восток, кое-как карабкаясь.
Облетевший клен на оконном кресте распят.
Это рабское чувство, что все виноваты. Рабское.
Но гораздо более рабское чувство, что всех простят.

И уж если вгляжусь сегодня в толщу осадка я,
отважусь хлебнуть на вкус, посмотреть на свет, —
начинает во мне подыматься гадкое, сладкое
знанье о том, что не обойдется. Нет.