June 10th, 2015

AN

Из жизни отдыхающих. 4 мили. Физкультпривет

 
Такой упрямый старикашка.  "А я все дозы увеличивал".   Довел свой ежедневный променад "в темпе вальса" до 4 миль.  А ведь недавно казалось, что три мили - это все, на что способен мой одряхлевший организм и скрипящие суставы.  И еще прибавил к своим спортивным развлечениям стуканье теннисным мячиком по бетонной стенке.  Изображаю такого, крутого в прошлом, теннесиста.  Правда, когда за мячиком нагнуться, то на ракетку опереться хочется.   Но нельзя!   Между прочим от этого стуканья по стенке и попыткам настичь мячик за 10-15 минут становишься мокрым, как от часовой ходьбы.
Но эти четыре мили наматывать кругами на нашем придворовом стадиончике становиться непреодолимо скучно.
Поэтому я вернулся к своему маршруту номер один, описанному здесь vladibo666.livejournal.com/539529.html
От своего дома на Шипсхедбеевке иду вдоль канала до Кингсборо колледжа и обратно.  Чтобы добавить четвертую милю, иду через вес колледж до Ориентал бульвара и там выхожу в парк и пляж Манхеттен Бич.  Вот, всего несколько блоков, а там какой-то свой микроклимат - океанский бриз, сплошные ионы.
В конце парка  теннисные корты, а за ними прячеться местный сад камней.  Отличное место для всяких китайско-корейско-индийских упражнений.


Collapse )

AN

Не приведи, Господи

 
Andrey Shuhov

Дальний родственник моей жены, седьмая вода на киселе, во время войны оказался сначала в американской зоне оккупации, а потом уже и в самой Америке. Колесо судьбы забросило его в нижний Манхэттен, где он и прожил всю жизнь, превратившись с годами из аульного мальчишки в благообразного пожилого ньюйоркца: лес рубят – щепки летят, некоторые улетели далеко-далеко, за океан. В родном ауле его числили пропавшим без вести, перед сельсоветом на каменной стеле было высечено его имя. Да и то правда – пропал и пропал. Что сыра земля, что Америка – для аула разница невеликая.

В начале девяностых, когда мир снова изменился, родственник преодолел страх перед НКВД и дальними перелетами (и неизвестно еще какой из страхов был большим) и отправился в родной аул. И добрался! – день летел, день ехал, по степи, от большого города к малому, от аула к аулу – добрался-таки нью-йоркский родственник до камня, где было высечено его имя. И был плач великий над степью, слезы рекой, узун-кулак разнес весть по кочевьям, по всему роду, воскрешение Лазаря! И вот уже сидит житель Манхэттена на самом почетном месте тоя, делит голову барана, бережно сохраненный язык его чуть архаичен, и сотня ушей под теплым небом восточной полуночи внимает рассказу об испытаниях, тяготах и страданиях воскресшего странника – что-то понимая, что-то – непонятное - домысливая. Про фильтрационный лагерь, про душный трюм пакетбота, снова лагерь, про чуждую речь, поиски работы, тоску, бессонницу, трескучие нью-йоркские морозы, а жить-то, жить с кем пришлось (родственник обвел притихших слушателей взглядом, полным неизбытой боли)... С итальянцами!

«Ой-бай, астапралла!» (не приведи, Господи) – запричитали пораженные соплеменники.