?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

НА ЛАНЖЕРОН

 Прочитал этот текст моего ФБ друга и земляка одесского писателя и поэта Александра Бирштейна и честно признаюсь - очень позавидовал, что сам не додумался.  Ведь это, ну, за исключением имен, точь в точь мое детство.  Море, пляж, плиты с которых прыгали в море, купание до посинения, мидии на костре.  Разве что я не жил рядом с Ланжероном так, как Саша, а цеплялся и висел на подножке 4го трамвая, который доезжал в то время до самой арки входа на Ланжерон.Саше очень удалось ярко и правдиво все это описать.   Нет завидоват-ь не буду,  а пожелаю Саше и дальше радовать такими воспоминаниями.  Ведь в Одессе еще очень много было пляжей, где проходило наше детство и наша юность.


Построил таки дачу Ланжерон. Губернатор все-таки. У моря, конечно. В самом конце будущего парка имени категорически тогда неизвестного Тараса Шевченко. На дачу Ланжерон частенько зазывал Пушкина. Любил декламировать Ланжерон свои стихи да трагедии столичному поэту. Зато, в награду за терпение, давал почитать письма, которые писал ему будущий император Александр Павлович.
Эх, славные были времена. Прошли, правда. Где та дача? В море сползла. Где та гора по имени Ланжерон, торчавшая хозяйкой над входом в залив? Оползни, оползни… Где геройские батареи, стоявшие высоко и лупившие по англичанам? Где командный пост генерала Лидерса? Бульвар, высотки, никаких оползней. Дай Бог! 
Где тот Ланжерон? Хотя… Ланжерон все-таки остался.

 

- Хотите, я вам город покажу? - спросил я как-то одну красивую знакомую. Вышли. 
- Мы на улице Ланжероновской… - начал я.
- Знаю, знаю, - захлопала она в ладоши, - это в честь пляжа названо?

Пляж Ланжерон. Такой же символ Одессы, как Дерибасовская, Оперный, Потемкинская, Дюк…
А для нас он был просто пляж. И то нет! Мы и слова такого – пляж – не знали. Ходили на море. С мамами и папами. Мам было больше. Папы не у всех. Потом ходили сами. Довольно долго тайком. Потом, наконец, убедившись, что чада плавают, как рыбы, родители милостивились. Отпускали…

Я родился совсем белокожим. На солнце обгорал мгновенно. Становился красным, пугая окружающих. Дома меня мазали сметаной, приговаривая:
- Сколько можно говорить, чтоб не лез на солнце?
Потом я болел, стонал, то и дело переворачивал подушку, чтоб немного остудить лицо. Еще потом облазила лоскутами кожа.
Сейчас легче. Сестра Мила присылает всякие кремы. Намажешься и сиди себе, принимай солнечные ванны. А тогда страдал.
И надо же такому произойти, что из всех видов деятельности полюбилось мне шастанье по пустыне Каракумы вдоль газопроводов. Иногда, правда, приходилось отвлекаться на Кызылкумы и Устюрт. Кавказом еще побаловался.

Купались обычно на плитах. Плиты, кстати, это плиты. Огромные бетонные. С них прыгнешь и сразу на глубине. И вода почище. Считалось, что на песок ходят приезжие, а на плиты свои, одесситы. Так это? Не так?
Искупавшись всласть, то есть почти до синего цвета, падал на подстилку – греться. Солнце припекало, мелкие наглые крабы копошились рядом, периодически пытаясь ущипнуть. Крабы побольше водились на скалках, совсем большие, с царский пятак уже на скалах, но на пляжах диких.
Почему-то, когда лежал на подстилке, всегда хотелось уснуть.
- Обгоришь! – говорили те, кто со мной.
- Обгорю… - покорно соглашался я. 
Дремота такая сладкая. И сквозь сон:
- Рачки, рачки, рачки!
- Какаруза! Кому какаруза!
- Фото снимаю! Фото снимаю!
- Морожено! Морожено!
- Акамупить! Акамупить!
Море, накатывая на плиты и уползая, слегка шипело. И вроде бы качало. Баюкало.
- Нет ничего ласковей моря! – думалось.

Первый шторм я увидел не на Ланжероне, а в Люстдорфе. Там у нас какое-то время дача была. Метров тридцать от моря. На обрыве. Спустился вниз по тропинке и… умываться подано. Так и делал. Скатился вниз, умылся, поплавал, повалялся на спине, глядя на небо и на берег, и домой завтракать.
Но однажды море встретило меня ревом. Встретило? Скорей, не подпустило. Берега, широкого, песчаного берега не было. А была мутная вода, подымающаяся почти над головой и падающая вниз. Неумолимая такая. Вместе с водой падали какие-то обломки, камешки. Но страшно было даже не это. Берег, сухой, теплый, надежный берег медленно и неумолимо сползал в воду. Я подался назад. Вода, если ЭТО можно было назвать водой, не догоняла меня. Просто тропа, по которой я отступал, обрушивалась вслед за мной.

Шторм на Ланжероне совсем другой. Волны, вспрыгивая и роняя белые парики, накатывают на плиты. Вот одна из них, самая большая, накатив, поднимает стену воды и брызг. Стена обрушивается. Плеск, шорох, шипенияе. И камни, довольно увесистые, приносимые волной и летящие в немногих зрителей. Летом штормы – шторма, как говорят у нас – нечасты. А под зиму обычны.
Я любил ходить на Ланжерон в ноябре, когда небо налито свинцом и спускается почти к склонам. Верней, не так. Я любил пешеходную тропу от Ланжерона до Аркадии, гуляя по которой так хорошо думается и сочиняется.
Шторм всегда привлекал меня, и я, то и дело, спускался к пляжам, чтоб полюбоваться водой. Редкие гуляющие с пониманием оглядывались на меня.
И вдруг я понял, что шторм на плитах, к которому я привык, сильно отличается от шторма на песчаном Ланжероне, а тот, в свою очередь, совсем иной, чем в Отраде, где скалки тогда чередовались с ровным берегом, где между Лермонтовкой и Отрадой ржаво торчал в воде заброшенный буксир. Волны, почему-то, лупили в него с особой яростью. Буксир содрогался, его шатало, скребло, давило… А на песок волны накатывали спокойней. Они как бы соревновались, какая волна дальше забежит. И шипели, и бранились, разозлясь и проиграв.
Волны всегда проигрывают, ибо вслед за одной обязательно будет другая. Больше, меньше, какая разница?

Но есть, есть нечто пострашнее шторма. Мертвая зыбь. Это когда волны на берег не накатывают, а подымаются и опускаются равномерно, как дыхание. Мало кто мертвую зыбь выдержать может. Я не выдержал. Это меня и спасло.
Уговорил я Витьку-быка взять меня на рыбалку. Лет четырнадцать мне было. Взрослый. А Витька только-только откинулся – из тюрьмы на свободу вышел. В большом авторитете был. Водиться с таким лестно и перспективно.
- Ладно! Беру! – сказал вечером Витька. – Потом мелкой услугой отплатишь.
- Какой?
- Потом скажу…
Утром он разбудил меня свистом. Я выскочил во двор.
Витька на рыбалку собрался не один. С ним был хлопец лет тридцати, как Витька. И тоже в наколках.
- Глеб! – представился он.
И мы отправились в путь. Парк, арка, спуск, плиты, пункт проката…
А на море была мертвая зыбь.
- Пацан выдержит? – спросил Глеб.
- Куда денется? – усмехнулся Витька.
Вышли. Метрах в ста от берега встали на якорь. Не клевало… Ну совсем не клевало… 
Зато стало мутить. Лодка равномерно поднималась вверх-вниз. 
Витьке хоть бы что! Сидит на банке, курит свой Памир.
- Подойдем к берегу через часок, - говорит он, - сядешь на весла и будешь лодку на месте держать. А мы на берег прогуляемся, пару приемников сшибем и назад. Будешь в доле!

Тогда только-только появились миниатюрные японские транзисторы. Размером с пачку сигарет, они ловили все! И голоса, и настоящую музыку. Чудо! Мечта!

И вдруг до меня дошло, что приемнички просто украдут, а я буду соучастником.
Что делать? Отказаться? Я представил себе, что со мной сделает Витька и стал прощаться с жизнью. Но не успел. Потому что пришлось склониться над бортом.
- Ты что?
- Травит… - спокойно сказал Глеб. – Уболтало салаку.
- И что с ним теперь делать? – растерялся Витька.
- Кинь за борт!
- Еще потопнет…
- Ну и что?
А мне было все равно. В дополнение навалилась головная боль.
В несколько гребков направил Витька лодку к берегу. Когда до него оставалось метров пятьдесят, Витька скомандовал:
- Плыви, малый! И рот зашей! А то урою!
Как был – в шароварах и майке – перевалился за борт и поплыл. Стало чуть легче, но когда я лег на спину отдохнуть, стало снова укачивать. Не помню, как выбрался на берег. Рухнул на песок. Навалилось что-то вроде сна. Короче, провал.
Когда очнулся, солнце было в зените. Встал. Тело горело. Отряхнув песок, собрался домой. Покачивало. Потом прошло. Зато обнаружилось, что тапочки остались в лодке.
- Дешево отделался! – решил я, отправляясь домой босиком.
Больше во дворе Витька меня не замечал.
Вроде, и вправду отделался.

В следующий раз на рыбалку пошел нескоро. И то с условием ловить с берега. Везло. Притащили домой полные куканы бычков. Понравилось. Стали ходить регулярно. Ловили с причала для катеров, но лучше ловилось со скалок за песчаным пляжем. Не доходя Лермонтовки. А еще был Австрийский пляж с мелким белым песком и скалами, облепленными мидиями. Но туда не пускали, приходилось пробираться судоремонтным заводом, а на завод тоже надо было пробираться… А обратно? Так что, оставались скалы. В принципе, улова хватало. Мы ж не торговать! И еще одно привлекало на рыбалке – мидии! Отрыбачив и оставив куканы в воде, срезали, кто сколько мог, тину с мидиями со скал. Потом оставляли только мидии, мыли их, как следует. Ну, чтоб без песка. На камни положенные вокруг костра ставился противень – тогда он назывался – лист – а на лист мидии, причем, без всякой воды. Они сами сок пускали, раскрываясь. В бульон макали серый хлеб. Вкусно! Ради этого стоило жить. А еще и комки самих мидий! Когда подросли, стали запивать все это сухариком. Бутылки – обычно две – не выбрасывали, а умело били об скалу, чтоб получилась розочка – ручка – горлышко и стекло бутылки с зазубренными краями.
Шли толпой, выставив розочки напоказ. На склонах кучковались бичи – нынешние бомжи, но агрессивные и сильно пьющие. Они норовили отобрать улов, обшмонать карманы. Мы их ненавидели. Собственно и розочки были для них. Но, слава Богу, в ход их пускать не пришлось.

В Бретани мидии зовут молями. Их варят в белом вине со сметаной. Подают моли вместе с тонкими соломками жареной картошки. Вкусно! Очень вкусно. Но не так, как в детстве у костра с ломтями серого ржаного хлеба в руках.

На плитах люди читали, играли в карты, ухаживали за девушками и, нечасто, ели.
На песке люди просто ели. Мантулили все! Конечно, главными блюдами были крутые яйца, курица и помидоры. Остальное, как Бог пошлет. Ой, про котлеты забыл! Но, повторюсь, считалось, что песок для приезжих. Конечно, это было совсем не так, хотя процент приезжих на песке был всегда довольно высок. Но и наших, одесских мамаш-бабушек хватало. Еще считалось, что морской воздух способствует детскому аппетиту. Что было в корне неверно, ибо детям тут хватало дел, и было не до еды. А взрослым… Взрослые громко уговаривали детей что-то скушать и ели, ели, ели сами. Пили тоже…
Преимущество у песчаного пляжа было только одно, но существенное: бутылка закопанная в песок у кромки прибоя, все-таки охлаждалась!

Лично я на пляже пил кофе. Кофе я попробовал на даче у старшего друга Саши Гельмана. Саша был старше на восемь лет. Он был сыном друзей моей мамы. Вернее, наши мамы работали вместе в одном почтовом ящике, но в разных лабораториях. Моя работала с редкоземельными элементами, а Сашина – с радиоактивными. Защиты не было никакой. Возможно, поэтому Нина Константиновна умерла совсем молодой. Сашин папа, Григорий Тович, больше не женился. Мы бывали у Гельманов по-прежнему. В общем, Саша, который – были причины! – меня недолюбливал, постепенно ко мне привык. Позже я приезжал к нему на дачу уже самостоятельно… Еще школьником. Тогда-то и вкусил кофе. И полюбил. А главное сделал открытие: когда я на пляже открываю термос и наливаю кофе в крышечку, много-много носов, в том числе и женских, поворачивается в мою сторону. Ну, а дальше, как повезет. Довольно часто везло…

Никогда не любил пить кофе один. Долгое время лучшим кофеспутником был Олег Соколов. Он работал в музее, всего в квартале от бара гостиницы Красной. Я заходил за ним в музей, шел рядом, раздуваясь от гордости, а потом мы степенно пили с ним кофе, говоря о живописи или стихах. Олег действительно был ко мне расположен, мы были на ты, хоть он ненамного был младше мамы. На ты… Смешно… Ведь я очень трудно перехожу на ты. Есть люди, с которыми дружу тысячу лет и на вы. Хоть тресни, не могу перестроиться. А вот с Олегом сразу. И с Васькой… Васька – это Василий Бетаки – очень-очень настоящий человек. Огромный поэт, переводчик. И сразу, минут через пять после знакомства, на ты. Чудеса!

Ой, я так, под кофе до Парижа дошел. Васька там жил…
А мне надо обратно на Ланжерон. Никуда мне от него не деться. Зимой, летом, весной, осенью рвусь туда. В любую погоду…
Главное, много пляжей в Одессе! Фонтан со всеми его станциями, Аркадия, не к ночи будь названа, Люстдорф, Лузановка… А тянет на Ланжерон. Почему? Зачем? Что я там забыл, особенно зимой, когда ветер орет, а море замерзло? Что тянет меня идти по замерзшей воде вдоль берега, самому замерзать и петь дурным голосом от счастья. Услышал бы кто-то, спросил бы:
- И давно с тобой такое?
А я бы ответил:
- Давно!

Еще в школе, помнится, пошли мы казенить в парк с Борькой и Сашкой. Мяч взяли, попинали слегка, покурили…А дальше что? Январь, холодина та еще. И чего нас казенить потянуло? Контрольная какая, наверное. Так что идея сбегать к морю была не самой умной. Но прошла. А на море лед, лед, лед.
- Эх, жаль, что мы не хоккеисты! – сказал Борька.
- Зато мы футболисты! – сказал я и запулил мяч вперед. Мяч поскакал по берегу, потом запрыгнул на лед… Я за ним и провалился по пояс. 
- Быстро костер сушиться! – командовал Сашка.
Потом выяснилось, что спички были только у меня в кармане пальто. Намокли естественно. Домой я прибежал в ледяных штанах. Но прибежал. От родителей скрыть ничего не удалось. Впрочем, мне не попало ни за идиотизм, ни за казенку. Воспаление легких сделало все это несущественным.

Выздоровел и… Ну, вы уже догадались.
Ланжерон. Одесское время мое.

Я понимаю Ланжерона. Он был с морем, не отрываясь от дел, не выходя из дома. С морем можно говорить, жаловаться и советоваться.
А от дома Ланжерона сохранилась только арка, построенная в 1830 году, за год до смерти графа.
А за аркой шлагбаумы и будки. Это жадные люди взимают плату с автомобилистов за проезд на Ланжерон.

Comments

( 3 comments — Leave a comment )
ira_zorina
Oct. 19th, 2016 09:03 pm (UTC)
Какая образная проза. Всё увидела, как в кино.
Захотелось почитать прозу Вашего друга.
Мне довелось два раза погостить в Одессе: в 1964 и в 1989 годах.
Впечатления незабываемые.
vladibo666
Oct. 19th, 2016 11:11 pm (UTC)
Мы с Сашей одного года
Из одного города, одного круга, имеем общих друзей, но в Одессе никогда не были знакомы. Спасибо Фейсбуку. Когда он пишет про те времена и про те ощущения - это все мне очень близко.
olgakomar1974
Oct. 24th, 2016 09:18 am (UTC)
Воспоминания всегда хороши...
Сеня мне часто рассказывает,как драл его папа за катание на подножке трамвая.
А на море в Аркадию шли на целый день с примусами и едой,описанной у Саши. Были ещё бычки,глоськи,жарили прямо на пляже.Конец 50-х,начало 60-х...
( 3 comments — Leave a comment )

Profile

AN
vladibo666
vladibo666

Latest Month

September 2017
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow