?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Одесский свет

Ольга Ксендзюк

Мы жили на Мол­да­ван­ке, неподалеку от Алек­сеев­ско­го рынка, в крепеньком коричневом доме без лифта. Там были деревянные половицы, газовая колонка и непременная куча мусора во дворе. Двор не пользовался моим расположением – я была тихая книжная девочка. Моя тогдашняя подружка Рина Кушнир была посмелее и нередко пересказывала мне дворовые сплетни, в основном, касавшиеся романтических отношений и некоторых их биологических аспектов.


…В летние воскресенья мы с утра собирались в экспедицию на пляж Отрада. Мои сборы были проще всех – книжка и лопатка для песка. Мама укладывала компот, котлеты и помидоры, воспетые Жванецким. По Болгарской никакого транспорта не ходило, а о такси нечего было и думать. Пешим ходом мы отправлялись аж на Богдана Хмельницкого, к остановке 3-го троллейбуса. Он приходил набитый, люди чуть не свешивались из окон. До сих пор не понимаю, как мы это выдерживали.

Тем сильнее была радость наконец выйти к тихой, тенистой улице Уютной, соответствовавшей своему названию, и дальше – к тому склону, где начинался спуск вниз, к упоительной синеве. Одуряюще пахло травой, безмятежностью, жареными пирожками. День длился и лился, как «золотистого меда струя». Зеленая, песочная, лазурная дорога к счастью…


Это не ностальгия. Из 60-х, собственно, я застала только три года. Но в эти первые три года очень многое в личности формируется. Вообще я верю в генетическую память, в воздействие поля, в атмосферу, в genius loci – во всякие иррациональные вещи.   Я не особо скучаю по своему детству, не больше, чем любой другой человек средних лет. Тем паче, что первые десять лет прошли в однокомнатной квартире на четверых. По разбитому асфальту, по телефонам-автоматам, по унылой одежде и столь же унылой агрессивной идеологии – тоже нет. В отличие от многих, я не тоскую по Советскому Союзу. Содрогаюсь, вспоминая безысходное, казалось, болото, где буксовало советское общество. Кошмар – могли бы всю жизнь там пробарахтаться. Слава Б-гу, выбрались и уже куда-то едем, пускай криво и косо.

Я часто с болью думаю, что при всех своих достоинствах (да, они были, но не о том речь) советская жизнь одарила многих из нас тяжелой болезнью – инфантилизмом. Ее симптомы – пассивность, безответственность, ожидание «халявы», зависимость, – позже сильно мешали выживать. Кто «выдавил из себя раба по капле» – тот преуспел. Мне, например, понадобились годы и годы, чтобы светлая мысль «моя жизнь зависит только от меня» из общего места стала внутренним ощущением.

Но я искренне и глубоко понимаю тех, кто часами сидит в Интернете, предаваясь воспоминаниям. Где была «Баба Утя» и в чем ее прелесть, а где был «Золотой Ключик» и чего там можно было купить, а у кого какие были игрушки, и как называлась киношка на академика Павлова (ныне Ольгиевская), и что готовила мама по праздникам, а как ездили «зайцем»… На сайтах вывешивают картинки и упоенно обсуждают. Кто-то нашел в бабушкиной квартире стеклянные бутылки из-под кефира. Те самые, у которых была крышечка из фольги. «Ура! Склад!..»   Отчего это?

Как-то в компании людей моего возраста шел легкий треп, и опять выпорхнуло, как стая мотыльков: трехкопеечные булочки, вода с сиропом, квас и мороженое. Да ничуть оно не было вкуснее, чем сейчас! Что же мы хотели этим сказать друг другу?

Отчего я испытываю странное, трепетное чувство, проезжая по дороге на по­се­лок Котовского, перебирая открытки с Одессой 70-х, где морвокзал совсем не элегантный, и прочее? Или при виде гастронома, выложенного еще той, допотопной, ржавого цвета плиткой, которой без разбору декорировали и дома, и общественные туалеты­…

Пожалуй, это двойственное чувство звучит так: спасибо прошлому за то, что оно было; и слава Б-гу, что оно ушло.

Взять бы из того времени все лучшее и перенести сюда. Не леденцы и не очереди за сыром, а любопытство, дружбу, творчество, страсть – к книгам, к людям, к жизни. А язвительное воображение подсказывает: взять, перенести и поставить… как антикварную мебель в гостиной хай-тек.

Вы скажете: ну и где тут про Одессу?

Так это – про Одессу. Все-все.

Есть понятие в культурологии – «мифологическое время». Это события, которых в действительности не было, содержание легенд и сказаний. Когда деревья умели говорить, когда улетел дракон, когда были созданы звезды…Мифологическое время «той Одессы» можно описать, допустим, так.
Когда странно было не любить театр. Когда мужчинам странно было не любить женщин. Когда библиотеки были нужны. Когда слово «идеал» еще не звучало насмешкой, «маргинал» – диагнозом, а слово «интеллигент» писали без ошибок и понимали его значение. Когда странно было песен не слушать, не петь, не писать. Когда смешно было предпочесть производительность труда – поэзии.
Впрочем, в любое время были люди, умевшие работать на совесть и в удовольствие: играть, творить, смешить, размышлять.
Конечно же, можно это отнести в целом к эпохе 60-х и где-то – 70-х. Но я считаю, в Одессе оно умножалось: на южный нрав и язык, на вкус воздуха, на улицы и дворы, на все это пронизанное ветром бытие между морем и степью. «Синие очи далеких морей» светили здесь ярче и призывнее, чем где-либо еще.

«Для моего поколения одесситов время хрущевской “оттепели” было воистину "временем больших ожиданий" и больших надежд. Исчезли талоны и безумные очереди на Тираспольской площади за сахаром, мукой и маслом… Постепенно как-то наладился и стабилизировался быт... Каждый день приносил что-то новое и воодушевляющее. Люди стали увлекаться кино и театром, покупать книги, лучше одеваться. Молодежь чокнулась на поэзии и самодеятельной песне, на КВНе и театрах миниатюр. В общем, это было время исторического оптимизма…» (М. Фарберович, forum.od.ua)..

Борис Херсонский

Году в 1993-м, в период уже иных мифов, не случайно собралось несколько одесситов, чтобы предаться нашему любимому занятию – обо всем об этом всласть поговорить1. Много чего они рассказали, но, к сожалению, я могу процитировать только часть этой исторической беседы.

Вадим Зеликовский

Так называемых культурных гнезд в Одессе было немало в 60-е. Школы (как ни странно), студии, кружки, библиотеки, вузы, разные уникальные люди и семьи, куда ходили в гости. Даже магазины! Например, был магазин «Поэзия». Одесситы уверяли, что это единственный поэтический магазин в тогдашнем СССР. «Магазинчик был мал по площади. Но роль его в интеллектуальной жизни Одессы была огромна. Здесь была точка притяжения продвинутой молодежи, своеобразный клуб "шестидесятников" – фанатов поэзии. Здесь знакомились, влюблялись, читали стихи и обсуждали литературные новости…» (М. Фар­бе­ро­вич, sunround.com).

И еще имелся такой трудно определимый институт как «компания». В смысле – группа людей, чем-то объединенных.

Уникальной в этом смысле была 116-я школа, которая «в 60-е годы ХХ века отличалась не только хорошим качеством образования, но и невиданным уровнем свободы» (М. Кордонский). Эту школу окончили, в частности, Ян Левинзон, Борис Бурда, Борис Херсонский.

Борис Владимирский в коллективном интервью назвал «культурным гнездом» 121-ю английскую школу, где он учился до 8 класса. Директор называл Бориса Владимирского, Женю Ицковича и Алика Бейдермана «моя єврейська самодiяльнiсть». «Мы действительно самодеятельность этой школы на себе потащили». Кто бы сомневался!

Борис Вайн

И другая школа – №39. Как водится, там устраивали вечера. Борис Вайн вспомнил, как на одном таком вечере объявили: «Выступает поэт Вадим Вайнштейн! (Тогда Зеликовский был Ванштейном.)» «Вышел Дима и стал что-то яростно читать, про каких-то девочек в Аркадии, которые как солнечный удар... Меня это несколько возмутило. Думаю, что такое? Я же тоже могу. … И я принялся срочно писать, чтобы не ударить в грязь лицом. Еще мы подобрали Шуру Южного (Бирштейна), о котором знали, что он тоже пишет. И вот оказалось три поэта в 39-й школе. Мы очень понравились друг другу».

Заметьте – понравились, а не принялись от зависти поливать друг друга в Интернете, которого тогда, к счастью для нашей культуры, еще не было…

Дальше, естественно, был литературный кружок. В библиотеке им. Маяковского, на улице Греческой, рядом с ателье «Белая акация». Вайн и компания пришли туда в сентябре 64-го года.

«Там было несколько человек, незнакомых нам, и был один графоман, которого мы знали. Он писал невероятно длинные стихи, невероятно глупые, и заставлял всех слушать. Мы читали друг другу свои стихи, несколько ребят там нам понравились, мы, соответственно, им. И тут этот графоман все-таки вырвался и начал читать. ...Наконец кто-то, покатываясь от смеха, вышел из помещения, вслед за ним я, потом еще... В общем, шесть человек оказались стоящими на улице. Мы вдоволь насмеялись и стали знакомиться. Нас было трое: Южный, Зеликовский и я. И трое других. Это были Леня Заславский, Гальперин и Марик Боймцагер. Вшестером мы отправились гулять по городу. Погода была замечательная, вино очень дешевое…»

– Вот о чем тоскуем, – подумала я в этом месте, имея в виду не вино и погоду, их и сейчас в избытке. – Юность, смех, стихи, общность. Со-общество, со-творчество… Одиноки мы стали и скучны. Прозы жизни слишком много, поэзии нет. Или же мы ее не замечаем.

Слева направо: Борис Вайн, Борис Земельман,
Леонид Заславский, Светлана Заславская

Дальше была литературная студия при Дворце студентов на Маразлиевской. Поначалу ею руководил С. Алек­сандров, один из многих собиравшихся там поэтов. Кто они были? Борис Владимирский вспоминает: «…человек 20-25, собиравшихся раз или два в неделю и читавших стихи по кругу. Тот же Алик Бейдерман, Боря Вайн, Тата Сойфер, которая сейчас в эмиграции. Боря Спектор, Леня Заславский очень хорошо писал. Ян Топоровский, единственный, кто, по-моему, стал профессиональным поэтом. Леша Цветков тоже был в нашей компании. Каневский Ким».

Б. Вайн: «Там было довольно много колоритных личностей. Василий Афонин, тогда он был докер в одесском порту, ходил бородатый, в каких-то немыслимо поношенных джинсах. Писал стихи… Был совершенно замечательный человек Макс Фарберович. Был такой Морис Бенимович, автор знаменитой "Мясо­едовской". Когда я его увидел, то оказалось, что я его давно знал, потому что он жил на площадке ниже моего дедушки, как раз напротив меня. Хотя он пел о Мясоедовской, но жил на Базарной».

Б. Херсонский: «Эту песню и поныне поют во всех ресторанах. И у меня такое впечатление, что вместе с романсами Лещенко эта песня останется жить в веках. И именно за эту действительно удачную песенку его топтали так, как только могли топтать. И он даже писал извинительные стихи. …Конечно, их сегодня никто не помнит, и в ресторанах их петь никак невозможно... Мориса уже довольно давно нет. Ему было года 42-43, когда он умер...»

Александр Бирштейн

Позднее в студию, руководимую уже Ю. Михайликом, приходил и А. Бирштейн. Свой псевдоним, по словам друзей, он «заработал» после одного эпизода в ресторане «Южный» (ныне «Кавказ»).

В 1967 г. Вадим Зеликовский поступил в ЛГИТМиК, на заочный факультет, по специальности «режиссура ТВ». Он уехал поэтом, а вернулся режиссером. И тут же стал организовывать экспериментальный театр, и для этого театра сразу написал пьесу. Она никогда не была поставлена. Как заметил Юрий Хащеватский, «ее главное предназначение было – чтобы мы ее придумали... В то время был пик любви к театру. Когда люди свободны, когда люди любят друг друга, когда они умеют играть друг с другом, – они любят театр». (Курсив мой – О. К.)

Б. Вайн: «Мы ходили в библиотеку Дворца студентов. Там были поэты, художники, музыканты, просто интересные люди. И мы там просиживали допоздна. Это тогда мы познакомились с Крапивой, со Сташкевичем, со всей этой командой КВН. Там и Волович был. О! И зимой 67-го года я познакомился с Хащеватским. Тогда же сошлись две компании: Миши Мельника и наша. Игорь Люблинский, Витя Инберг, Сережа Ашкенази, их девушки... 67-й год – это год библиотеки».

Были и вечера у художника Олега Соколова. Это считалось самым злачным авангардистским местом в городе, туда приходила вся интеллигентная Одесса, бывали там меценаты, врачи, все заезжие гости.

Борис Владимирский

Б. Владимирский вспомнил и другого человека, «который был в эпицентре всего этого периода – Даниил Маркович Шац. Он был одной из самых ярких фигур в городе. Он из мальчиков-шестидесятников – номер один. И еще Саня Авербух… И протежировала им и меценатствовала работавшая тогда в университете Берта Яковлевна Барская2».

Досуг в те времена бывал незамысловат. «Вечером в будние дни и по выходным принято было “прошвырнуться” по городу или, как говорили в Одессе, “выйти в город”. “Город” означал не вполне определенный круг или, точнее, овал, очерченный в историческом центре Одессы. Обычно действо “выхода в город” начиналось с Соборной площади. …По бульвару принято было пройтись 3-4 раза, а потом повторить путь до Соборки и Преображенской (Советской Армии). Достаточно было пройтись по этому маршруту хоть раз, чтобы встретить минимум дюжину знакомых из “своей компании”» (М. Фарберович, forum.od.ua).

Б. Вайн: «…Мы иногда ходили в открывшийся на морвокзале бар. Бутылка водки "Охотничьей" или "Рижской" стоила где-то 2.60. Внизу играл оркестр. Эта водка наливалась в крошечные стаканчики и закусывалась сыром или лимоном. Короче говоря, за рубль можно было отлично провести вечер».

Впрочем, досуг имел и специфику. А. Бейдерман: «В "Красном" раньше бар был неплохой. Ему какой-то колорит придавало соседство «Спiлки письменникiв» и худфонда. Туда заходили художники, писатели... В этом баре можно было проторчать полдня и за рубль пятьдесят выпить две маленькие рюмки коньяка, да еще кофе. Все это было страшно хорошо, но дело не в этом. Мы совершенно четко передавали друг другу, что под каждым столиком в "Красном" установлен микрофон. Все это может показаться идиотизмом, но мы в это верили, потому что это было недалеко от действительности...»

Почему-то вспоминаю Жва­нец­кого – монолог­, где человек в недалеком будущем пытается объяснить потомкам, что такое еда: «Некоторые ели рыбу… Ну, я ее не берусь описывать. Они тогда плавали в воде. Я их прекрасно помню... Наз­ва­ний многих не помню. Ну там, мелкие… А вообще жить нельзя было, хотя все жили. А сейчас жить, конечно, можно, но осуществить это гораздо труднее».

Юрий Хащеватский

И хочу еще процитировать Ю. Хащеватского:

«Все-таки у нас были какие-то нравственные законы. Кодекс чести, который мы, несмотря ни на что, выполняли. Грубо говоря, я мог попереть на двадцать, на тридцать человек, если они оскорбили меня, если они оскорбили женщину, которая со мной идет... Вот этот романтизм, оставшийся из конца 50-х годов, помноженный на цинизм конца 60-х... Мы были романтиками еще оттуда. Мы были растеряны. Но какие-то вечные вещи мы защищали».

Сегодня люди, о которых здесь шла речь, говорят, что многое было не так, не там и не тогда. Наверное, это неизбежно...

*
Одесский свет – такое особое состояние воздуха, света и тени, и узора листьев на асфальте, и еще чего-то трудноуловимого. Пробегаешь по телеканалам без звука – и останавливаешься: показывают Одессу. Даже не расслышав, что именно о ней речь, уже узнаешь этот неповторимый одесский свет.

Моя Одесса. Я люблю тебя во все времена.








ИСТОЧНИК

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
olgakomar1974
Jan. 20th, 2016 10:05 am (UTC)
неповторимый одесский свет...
Трогательно!









vladibo666
Jan. 20th, 2016 02:30 pm (UTC)
это мне близко
потому, что все упомянутые там мои одногодки или почти. и я тоже заглядывал в лит кружки, но был слишком скромен и застенчив и считал свои стишки детской ерундой, после нескольких раз перестал ходить, но к этой среде был близок. Ю.Михайлик, известный поэт и журналист и еще несколько популярных лиц - это компания моего старшего брата.
( 2 comments — Leave a comment )

Profile

AN
vladibo666
vladibo666

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow